ПОВЕСТЬ О ЗОЛОТОЙ РЫБКЕ: «ХОЧУ ЖИТЬ ЧЕСТНО...»

«ХОЧУ ЖИТЬ ЧЕСТНО...»

То воскресное утро, когда Юрка впервые собрался на рынок не покупать, а продавать рыбок, было морозным. Холодный ветер дул тугими порывами, выжимал из глаз слезы. По тротуарам кружила поземка, сухой колючий снег забирался за ворот, лез под шарф. Пока Юрка добрался до Сашки, он продрог, хотя надел под пальто два свитера и опустил уши шапки.

«Может, не поедем сегодня,— с надеждой подумал он, обивая на крыльце Сашкиного дома с ботинок снег.— Ведь запросто всех рыб поморозить можно. Эх, хорошо бы сегодня никуда не ехать...»

Сашка кончал завтракать. Глянул на заснеженное Юркино пальто, на раскрасневшиеся щеки.
— Холодно?
— Очень. Видно, ничего не получится. Кто в такой мороз покупать решится?..
— Решатся,— ответил Сашка с набитым ртом.— Ты, брат, еще не знаешь, что это за публика такая — аквариумисты. Вот, положим, человек вчера аквариум купил. Думаешь, станет он тебе ждать, пока теплые дни придут? Нет, ты подай ему рыбок немедленно, он теперь без них и дня прожить не сможет... Так что ты не сомневайся, рыбу свою мы всю продадим. А чтоб не замерзла, банки тряпками обкрути — вон там, на полке, у меня специально шерстяные тряпки приготовлены. Термометры поставь в каждую банку. Я термос с горячей водой припас: упадет температура, а мы туда водички горяченькой. Вот рыбки и заиграют.
— Они ж заболеть могут,— мрачно сказал Юрка, раздосадованный тем, что на рынок все-таки идти придется, но Сашка не ответил ему, стал торопливо одеваться.

Через переднюю площадку, чтоб в сутолоке не разбили банки с рыбками, они зашли в трамвай. Стекла в трамвае были затянуты толстым мохнатым слоем наледи, Юрка кое-как продышал в ней круглую, словно пятак, дырку и смотрел на пробегающие вдоль тротуара дома, испятнанные желтыми прямоугольниками света, на обгонявшие их машины, на редких еще прохожих, прятавших носы в воротники пальто. Его руки оттягивала большая хозяйственная сумка, в которой стояли две банки с рыбками и сетка-авоська с термосом, и когда трамвай тормозил или резко поворачивал, Юрка всем телом приваливался к холодной стене, чтоб не расплескать воду. Сашка стоял, широко расставив ноги и форсисто сбив на затылок пушистую заячью ушанку, и тоже покачивался на поворотах, а трамвай все трясся и трясся на настывших за ночь рельсах, еще не очень переполненный и неторопливый.

Пока ребята доехали до рынка, уже совсем рассвело. Как Сашка и предсказывал, несмотря на мороз, много народу толпилось в углу, где обычно собирались аквариумисты. Из постоянных продавцов не было лишь Анны Михайловны. Ее место занимала Лена — только глаза и кончик носа выглядывали из огромного пухового платка, в который она была закутана.
Завидев Лену, Сашка вспыхнул, узенькими щелочками прижмурил глаза. Подошел, поставил на прилавок сумку и насмешливо протянул:
— Ай-ай-ай, Елена Константиновна, что я вижу?! Да вы, никак, рыбками торгуе-те? А кто меня как-то за это самое дело из дому гнал, последними словами обзывал? Или кулаки у Анны Михайловны оказались покрепче вашей принципиальности?

Лена сдвинула повыше на лоб платок и отвернулась, будто вовсе не к ней, а к кому-то другому были обращены Сашкины слова.
— Иди сюда,— сказала она Юрке,— здесь место есть.— Подвинула свою банку с рыбой, сумку и кивнула: — Устраивайся. Только тряпки под банки подклади, не ставь на снег, быстро вода остывает.
— Сам знаю,— пробормотал Юрка, поглядывая то на Лену, то на Сашку, который стоял перед ней, засунув руки в карманы. Губы у Сашки кривились в ухмылке, и зло поблескивали прищуренные глаза.
— Значит, со мной и разговаривать не хотят? — Король презрительно цвыркнул сквозь редкие зубы.— А ты поговори, поговори... Я, по-твоему, спекулянт, горлохват... А ты кто? По какому праву ты мне в лицо плевала, я у тебя спрашиваю, если сама не лучше меня?!

Сашка говорил шепотом, чтоб не привлекать внимание людей, толпившихся на площадке; лишь Лена и растерянный, ничего не понимающий Юрка могли слышать этот свистящий шепот. Но Юрка только недоуменно хлопал глазами, а Лена спокойно сметала с прилавка красной варежкой снег и не отрывала глаз от банки, в которой резвились золотисто-белые точечные данюшки.

Это безразличие вывело Сашку из себя; он схватил Лену за руку, дернул, чуть не опрокинув свои банки с рыбками, и раздельно, по слогам, произнес:
— Гадина ты двуличная, вот ты кто!
Юрке показалось, что Сашка сейчас ударит Лену, и он весь подобрался, чтоб броситься на него и перехватить его руку. Юрка не знал, из-за чего у них начался этот спор, знал одно — хоть сам будет в синяках, не позволит, чтоб Сашка бил девчонку.

Но в это мгновение Лена подняла на Короля глаза и негромко сказала:
— Дурак ты, Сашка. Я уезжаю сегодня. Мне деньги на билет нужны, вот почему я рыбок принесла. В конце концов, это я их вырастила. А у матери ни копейки брать не хочу. Не бойся, я спекулировать не буду, в два раза дешевле твоего продам.

Сашка вспыхнул, съежился, весь его воинственный пыл тут же пропал.
— Куда ты уезжаешь, Ленка? — растерянно спросил он и разжал кулаки.
— А тебе какое дело? Скажи тебе, так ты еще побежишь да матери все выболта-ешь. И этого не надо было тебе говорить.
— Что я — предатель? — воскликнул Сашка.— За кого ты меня принимаешь?
— За того, кто ты есть,— за Сашку Короля,—ответила Лена и отвела в сторону глаза.
Сашка тоже отвернулся и принялся ковырять носком ботинка утоптанный снег. Юрка глядел и не мог его узнать — форсистый, независимый Король был похож на растерявшегося первоклассника, получившего первую в жизни двойку.
— Ленка,— наконец глухо сказал Сашка,— ты меня извини, Ленка... Я понимаю, что я дурак, но я считал тебя своим единственным другом. У меня ж больше нет друзей, Ленка, потому мне тогда и было так обидно от твоих слов. Слушай, у меня есть деньги. Я принесу тебе их, ну что ты тут будешь стоять с этими рыбками. Принести, а?

Лена покачала головой.
— Нет, Сашка, не возьму я твоих денег. Подлые это деньги, может, их ребятишки у своих матерей или у товарищей украли, чтоб рыбок купить. Не проси, ке возьму. И так проживу.
— Ленка,— Сашка тяжело сглотнул ком, застрявший в горле,— у меня есть не подлые деньги. Вчера принесли мамину пенсию. Возьми, а когда-нибудь заработаешь и отдашь. Ну что ты за этих рыбок выручишь? — Он кивнул на банку, в которой плавало десятка полтора точечных и розовых данюшек.— Разве можно так отправляться в дорогу? Не хочешь быть мне другом, не надо. Но будь человеком, Ленка!

Лена посмотрела на рыбок, на Сашку, и легкая дымка задернула ее глаза.
— Хорошо, Сашка,— сказала она,— так и быть, тащи свои деньги. Я еду в Си-бирь, на комсомольскую стройку. Там работает начальником друг Сергея Ермолаевича Кожара, мы написали ему письмо... Вернее, Сергей Ермолаевич написал. Я его попросила, и он написал. Нельзя мне больше оставаться дома.,. Понимаешь? Вчера ответ Сергею Ермолаевичу пришел. Пишут, чтоб приезжала, обещают устроить на работу, дать место в общежитии. В вечернюю школу пойду, учиться буду. Ну их к черту, этих рыбок, я на них и смотреть не хочу...
— Дела-а,— грустно протянул Сашка.— А Сергей Ермолаевич...
— А Сергей Ермолаевич меня провожать придет.— Лена потерла варежкой ще-ку.— Он мне денег на дорогу давал, а я отказалась. Сказала, свои есть. Он и так для меня много сделал, ничего мне не хотелось у него брать. Хороший он человек, Сергей Ермолаевич, так не хотел, чтоб я уезжала. Говорит, вы клуб аквариумистов хотите организовать. Я и сама в такой клуб записалась бы, да вот... Ладно... без меня обойдетесь...
— И без меня тоже,— хрипло проговорил Сашка.— Так вы тут побудьте, я ми-гом...
Он нырнул в толпу и исчез в ней. А вокруг Лены и Юрки уже начали собираться люди, рассматривали рыбок, приценивались, подставляли баночки...

Юрка смотрел, как Лена орудует сачком, и постепенно смущение от того, что он стоит за прилавком, как какой-нибудь торгаш, проходило. Он все громче и громче начал расхваливать своих рыбок, с удовольствием засовывал в карман рубли, ссыпал мелочь — наверно, Сашка постарается заставить Лену взять и эти деньги, так пусть их будет побольше. «Ай да Ленка! — с восхищением думал он, искоса поглядывая на раскрасневшуюся девчонку.— А Сашка-то, Сашка, каков?! Как он перед ней оробел... А я думал, такой ни перед кем не оробеет...»

Сашка появился быстрей, чем можно было ждать. Он вырос перед прилавком, словно из-под земли, тяжело дыша. Смахнул перчаткой со лба пот и протянул Лене небольшой тугой сверток.
— А не много ли здесь? — подозрительно спросила Лена, поглядев на сверток.
— Не много, не много,— поспешно сказал Сашка.— Да ты бери, спрячь только получше, а то потеряешь еще.
В свертке была не только мамина пенсия, Сашка положил туда еще тридцать рублей, которые собрал, чтоб отдать дяде Васе в счет долга.

Лена беззвучно пошевелила губами, засунула деньги во внутренний карман пальто, застегнув булавкой.
— Ладно, Саша, спасибо,— наконец негромко сказала она.— Начну за-рабатывать, все до копеечки вышлю, не сомневайся. Возьмите моих рыбок, ребята, и — прощайте, пойду, надо кое-какие книги собрать, уложиться, билет загодя купить...
— Мы проводим тебя,— глянув на мрачного, насупившегося Сашку, предложил Юрка.— Когда отходит твой поезд?
Лена тоже посмотрела на Сашку и отряхнула рукавичкой с пальто снежинки.
— В восемнадцать двадцать восемь.— И ушла, растаяла в беспокойной толпе.
— Я тебе, Юрка, этого никогда не забуду,— пробормотал Сашка и тяжело опустился на скамейку. Так он сидел долго, не отвечая на вопросы покупателей, и Юрка сам продавал рыбок из своих и его банок и Лениных, продавал не торгуясь, так что даже дядя Вася подошел, не выдержал.
— Цену надо держать, сынок,— ласково сказал он, заглядывая Юрке в глаза.— Не сбивай нам цену. Что ж ты, Саша, своего помощника не учишь? — укоризненно повернулся он к Сашке.

Но тот даже головы не поднял.

Часам к двум рыбок у ребят осталось совсем немного. Юрка пересадил их всех вместе, долил теплой воды, но тут Сашка начал собираться.
— Пошли,— сказал он, собрав в сумки пустые банки, и Юрка с радостью пошел за ним, потому что замерз да и надоела уже вся эта торговля.
Он съездил домой, пообедал, обогрелся, а к шести пришел на вокзал. Сашка уже был там. Он стоял с Леной за толстой коленной, стоял и молчал, и Лена молчала, и Юрка не подошел к ним, чтоб не помешать им молчать.
Он остановился у газетного киоска и принялся рассматривать значки, но тем, двоим, наверно, очень нелегко было молчать, потому что Сашка заметил Юрку и тут же подозвал.

Лена была в валенках, в толстом зимнем пальто и пуховом платке — неуклюжая, совсем не похожая на тоненькую длинноногую девчонку, какой Юрка видел ее у Сергея Ермолаевича. В руках она держала маленький чемоданчик, на полу стояла перевязанная бечевкой высокая стопка книг. Когда подошел Юрка, Сашка сел на эту стопку и, глядя на Лену снизу вверх, робко сказал:
— А может, ты не поедешь, Ленка, а? У нас ведь тоже можно на кого хочешь вы-учиться: на маляра, на штукатура или на токаря, например... Вот сейчас придет Сергей Ермолаевич и все устроит. И общежитие тебе выхлопочет... Я с тобой на один завод поступлю... Или на стройку... Ну куда ты поедешь—за тысячи верст киселя хлебать?!
Но Лена покачала головой и достала из рукавички розовую полоску бумаги.
— Нет, Сашка, не останусь я. Вот и билет уже взяла...
— Да что билет,— вскочил Сашка.— Ну выбросим его, и дело с концом. Экая важность — билет. Не победнеешь...
— Не затем я его покупала, чтоб выбрасывать,— решительно сказала Лена.— Не могу я здесь оставаться. Сергей Ермолаевич не уговорил, и ты не уговоришь. Он и Юзефа Петровна меня у них оставить хотели, не то что в общежитии, и про работу говорили, а я не могу. Все равно мама каждый день ходить будет, твердить, что добра мне желает... Мама ведь и вправду мне желает добра, Сашка, ты не думай, да только оно такое, ее добро, что я задыхаюсь от него. Я хочу жизнь начинать честно, чтоб потом не было стыдно людям в глаза глядеть. Вот так, друг мой, Сашка, кисловский «король»!

Без насмешки, с горечью произнесла Лена последние слова, и Сашка понял это, потому что ничего не сказал ей в ответ, только отвернулся и кусал тонкие губы. И Юрка стоял, переминаясь с ноги на ногу, и не знал, оставаться ли ему с ними или, может, снова уйти к газетному киоску, где так много разноцветных значков, и думал об одном: поскорей бы пришел Сергей Ермолаевич.

Тогда всем, наверно, стало бы легче.

Захрипел репродуктор, объявляя, что на первый путь прибыл поезд номер 81, следующий до Москвы, а Кожара все еще не было. Юрка и Сашка обежали весь вокзал, но так и не нашли его. Поток людей вместе с клубами пара хлынул в распахнувшуюся дверь. Сашка взял Ленин чемоданчик, Юрка — книги, втроем они вышли вслед за всеми на заснеженный перрон и остановились у Лениного вагона.
— До свидания, мальчики,— грустно сказала Лена, пожала им руки и поднялась на первую ступеньку.— Видно, прихворнул Сергей Ермолаевич. Зайдите к нему. Передайте от меня привет... И Юзефе Петровне тоже...
— До свидания, Ленка,— отвернувшись в сторону, ответил Сашка и подал ей чемоданчик.— Мы все сделаем. А ты напиши, как приедешь, обязательно напиши. Я сегодня в больнице был, врачи говорят, скоро маму выпишут... Тогда я тут же к вам прикачу, на комсомольскую стройку.

Засвистел свисток, простуженно вздохнул тепловоз, и Лена исчезла. Толстый усатый кондуктор вырос на подножке и заслонил ее своей спиной. И пошел-покатил поезд, повез Лену Казакову в Сибирь, в новую жизнь.

И Юра долго махал вслед этому поезду рукой, а когда состав растаял в холодной дымке и он оглянулся, Сашки рядом с ним не было.
Прославленный «король» аквариумистов, «хозяин» Кисловского рынка стоял у какого-то склада, прижавшись щекой к холодной шершавой доске, и горько, навзрыд плакал.

И, может быть, тут Юрка впервые понял, как это трудно — лишиться единственного друга.