ПОВЕСТЬ О ЗОЛОТОЙ РЫБКЕ: «ОТ СЕБЯ НЕ УБЕЖИШЬ...»

«ОТ СЕБЯ НЕ УБЕЖИШЬ...»

Привет тебе, славный король великого и суетного племени аквариумных рыб и неповоротливых улиток, владелец дремучих зарослей валлиснерии и кабомбы, повелитель несметных полчищ мотыля, дафнии и инфузорий! Поклон тебе, мудрейший из мудрых, раскрывший тайну светящихся неонов, разгадавший секреты врачевания ихтиофоноза — этого смертельного бича больших и малых аквариумов — и прославивший себя другими не менее великими деяниями!

Здравствуй, Сашка, и не дуйся на меня за это начало, потому что у меня сегодня такое настроение, что хочется во все горло петь от радости, а в комнате спят девчонки, и я боюсь их разбудить — все очень устали после работы. И я тоже устала, Сашка, хотя, кажется, ничего особенного сегодня не делала, но я сейчас не засну ни за что на свете. Потому что сегодня я поднялась на такую высоту поднебесную, что у меня дух захватило.

Думаешь, я уже работаю на башенном кране? Не завидуй, Сашка, сегодня я забралась туда просто экскурсанткой. Меня направили на курсы крановщиков, вот я и полезла к своей подружке Оле на «седьмое небо», чтобы получше с этим самым краном познакомиться. Познакомилась и — влюбилась. Буду крановщицей. Слышишь? Крановщицей башенного крана повышенной грузоподъемности — вот как он называется.

Ты не думай, Король-королевич, что мне сразу так повезло. Знаешь, сколько народу съехалось со всей страны химический комбинат строить?! Тыщи! Почти у всех — специальности всякие, а что я умею? Рыбок разводить?.. Но только у нас пока о рыбках никто не думает, у нас и без аквариумов хватает красоты. Тайга кругом, конца края даже с крана не видно, Ангара, льдом скованная... А в ней рыбы живут — во! — не то что твои аквариумные!

Так вот, Сашка, доехала я нормально. А к начальнику стройки, товарищу Сергея Ермолаевича, не пошла. Захотела — как все. Чтоб никаких поблажек.
Отправилась я в комитет комсомола — он в такой хате размещается, из толстенных бревен сложенной. Нашла секретаря, рассказываю: так, мол, и так, хочу работать на вашей стройке. Ну, секретарь расспросил меня, потом в общежитие повел. Это на другом краю поселка. По дороге разговорились. «Кем ты, Лена,— спрашивает,— хочешь стать? Можешь выучиться на штукатура, на бетонщицу...» С десяток профессий мне перечислил. А я отвечаю: «Мне все равно, я пока никакого дела не знаю, куда пошлете, туда и пойду».

Секретарь посмотрел на меня внимательно и говорит: «У нас сейчас, Лена, в рабочей столовой прорыв. Позарез там девчата нужны. А к нам многие приезжают за романтикой, им сразу вынь да положь такую работу, чтоб о них завтра вся страна заговорила. Но того не понимают, что без хорошей столовой наш заводище не построишь — людям есть-пить надо».

Поняла я, куда он клонит, и так вдруг у меня сердце сжалось, кажется, вот-вот разревусь.

Стоило за тридевять земель ехать, чтоб в столовую работать пойти...
Секретарь заметил это, улыбнулся. «Я ведь тебя не принуждаю, Лена, ты сама сказала: куда пошлете, туда и пойду. Я тебе просто самое трудное дело назвал, вот и все. Не хочешь, не надо, подберем что-нибудь полегче».
Ну, Сашка, тут такое зло меня взяло. Да что, я сюда легкой жизни искать приехала? Я от нее сбежала, от легкой жизни, она у меня поперек горла стоит. «Ладно,— говорю,— пойду в столовую. Только учтите — не навсегда. Я хочу какой-нибудь настоящей профессии выучиться».

«Выучишься, Лена,— ответил секретарь,— обязательно выучишься. Через месяц курсы машинистов башенных кранов откроются, честное комсомольское, пошлем тебя туда. Работа — лучше не придумаешь, поверь мне, я ведь сам — бывший крановщик. А пока — спасибо, правильное решение ты приняла».
И вот, Сашка, начала я работать. Да не официанткой в столовой — подсобной на кухне. Это в сто раз трудней. Чего я только не делала! Картошку чистила, котлы мыла, а они огромные, жирные... А жарища на кухне — дышать нечем, так вся потом и обливаешься. Вставала чуть свет, правда, отпускали меня пораньше, чтоб я к занятиям в вечерней школе могла подготовиться. Так я приду, бывало, повалюсь на кровать и лежу. А в ушах треск, как в радиоприемнике: котлеты шкварчат, жарятся, щи кипят, булькают, картофелечистка гудит, хлеборезка щелкает... Просто кошмар какой-то.

Постепенно втянулась я в работу, легче стало, спокойней. А вчера пришел секретарь на кухню. «Всё,— говорит,— нашли мы новых добровольцев, с завтрашнего дня отправляйся, Лена, на курсы крановщиков». Так ты поверишь, я посмотрела на него и отвечаю: «Ничего страшного, если надо, я еще здесь поработать могу». А сама стою, дура, трясусь от страха: вдруг захочет поймать на слове?

Но у нас хитрющий секретарь, все навылет видит. Засмеялся только, рассказал мне, как до того дома добраться, где курсы будут работать, и ушел.

Так что ты не обижайся, Сашка, что я тебе раньше не писала. Ну про что я могла написать? Что стала кухонной работницей? Не хотелось мне про это. Не то чтоб стыдилась, нет, ты не подумай,— я ведь действительно на трудной работе была, это и секретарь сказал,— а просто не хотелось.
Через год, Сашка, я буду крановщицей башенного крана. Буду сидеть где-то под самым небом, под самым солнцем и подавать строителям плиты, панели, перекрытия. Завидуй мне, повелитель рыб и улиток, и — приезжай. Хватит тебе киснуть там со своими аквариумами, хватит околачиваться на рынке, пора браться за настоящее дело. Конечно, настоящих дел и там хватает, но ты приезжай, а? Скучновато мне без тебя.

Ну, будь здоров и ты, и рыбы твои, и водоросли, и улитки. Спасибо за деньги, ты меня здорово выручил. Начну самостоятельно работать, верну.
Привет Юрке и Сергею Ермолаевичу.
Лена Казакова».

Читал и перечитывал «славный король великого и суетного племени ак-вариумных рыб и неповоротливых улиток» длинное Ленкино послание, и неудержимо росло в нем желание тут же сложить в старенький чемоданчик свои вещички, взять билет и махнуть туда, где люди делают большое и настоящее дело, кем бы ему ни довелось там стать: каменщиком, бетонщиком, шофером или машинистом такого же башенного крана, на каком будет работать Ленка. И сразу тысячи километров отделят его от дяди Васи, от Сергея Ермолаеви-ча, от всех неприятностей, которые с ним случились в последнее время, и ясная, простая начнется жизнь: работай, учись, становись человеком, чтоб никто не показывал на тебя пальцем и не шептал презрительно: «Спекулянт». Сколько сейчас Сашке? Шестнадцать... Ого-го, как еще много у него*- впереди, подумаешь — голова кругом идет!
Сашка ловит на себе внимательный, ласковый мамин взгляд и смущенно засовывает письмо в карман. Наконец-то она вернулась из больницы, наконец-то... Почти полгода не было ее дома, самых трудных полгода в Сашкиной жизни... Мама осторожно ходит по убранной комнате — целый день вчера Сашка мыл и чистил ее, убрал лишние аквариумы, хорошенько проветрил и натопил,— ходит, и рассохшиеся половицы тоненько поскрипывают у нее под ногами. Потом садится на кровать и пристально смотрит на сына, словно хочет увидеть, что у него на душе.
За это время мама похудела и как будто даже стала меньше ростом. Когда они возвращались из больницы, Сашка вдруг заметил, что чуть ли не на голову выше ее. И седую прядку, выбившуюся из-под маминого теплого платка, заметил, и синие жилочки, проступившие на ее руках сквозь желтоватую кожу, и глубоко запавшие усталые глаза, когда-то черные, блестящие, а теперь будто потухшие...

На ступеньках крыльца мама оперлась о Сашкину руку, и он почувствовал, как что-то туго перехватило ему горло. Он чуть не заплакал от злости — трус, так и не решился сказать маме ни одного ласкового, доброго слова, хотя не раз повторял про себя эти слова, когда захлестывали тоска и одиночество.

Он садится рядом с матерью и прижимается лицом к ее плечу. Завтра они снова расстанутся, маму посылают в санаторий, надо успеть все рассказать ей. Только бы она снова не расстроилась, только бы поверила, что все у него теперь будет хорошо.

Мама гладит Сашку по голове, как гладила в далеком детстве, много лет назад.
— Совсем большой стал,— задумчиво говорит она, и Сашка чувствует, как вздрагивают ее пальцы.— Надо на работу устраиваться, сынок... нельзя больше так...

И Сашка решается. Он достает Ленино письмо и протягивает матери:
— Прочитай... Это от Лены Казаковой.
Мать долго читает письмо, беззвучно шевеля губами, потом поднимает на Сашку глаза:
— Уехать хочешь? Сашка кивает.
— Хочу, мама. Трудно мне здесь... С дядей Васей я запутался... Да и вообще... Кто я такой? Сашка Король, кисловский спекулянт... Не хочу больше быть Королем. Я ведь Королев, а никакой не Король... Я там в школу снова пойду... в вечернюю, работать буду. На электросварщика выучусь или еще на кого... И Ленка там. И ты приедешь... Я только устроюсь, напишу тебе, ты и приедешь.
Мать вздыхает и возвращает Сашке письмо.
— Ну что ж, Сашенька, решил — отговаривать не буду. Только запомни, родной, сам человеком не станешь — везде тебе будет плохо, в какие бы края ни заехал... И еще вот о чем я тебя прошу, сынок: дай слово, что, пока из санатория не вернусь, никуда не поедешь. Иначе ни лечиться там я не смогу, ни отдыхать. А мне очень надо чуток окрепнуть... Это ж не долго, три недели всего...
— Ладно, мама, три недели я обожду. Слово...
... И вот уже минула неделя с маминого отъезда, и вторая пошла.
Сашка потихоньку готовится в дорогу.
Пробежал взглядом по аквариумам — кучу денег можно бы еще выручить, если б успеть распродать, а впрочем — к черту эти деньги, наторговал немного да мать оставила — на первый случай хватит. Что он — тюфяк какой, сам на себя не заработает?!

«Оставлю это добро Юрке, пусть пользуется,— думает Сашка, привычными движениями протирая стекла.— А не захочет — в клуб может отдать, хоть так с Сергеем Ермолаевичем за погибших рыбок рассчитаюсь... Простил он меня, Юрка говорил. А разве в этом дело? Я сам себя не простил и никогда не прощу... Ну если б я совсем несмышленышем был, тогда понятно... А так — знал, чем это кончится, знал, а все-таки потянулся за дядей Васей. Счастье еще, что поправился «профессор», иначе конец был бы мне».

Сашка зябко повел плечами и вздохнул. Потом вытащил из-под кровати чемодан и начал укладываться. Взял только самое необходимое — рубашки, брюки, кожаную куртку на сверкающих «молниях», но чемодан оказался полнехоньким, и он придавил крышку коленом, чтоб замкнуть его.

Крышка не поддавалась. Сашка так завозился с ней, что даже не услышал, как скрипнула дверь и в комнату вошли Юрка и Сергей Ермолаевич.
— Погоди, помогу,— с порога сказал Юрка. Вдвоем мальчики быстро справились с чемоданом.

Саша защелкнул замки.
— Уезжаешь? — спросил Сергей Ермолаевич, посмотрев на разбросанные по постели вещи, которые не влезли в чемодан.
— Мать вернется из санатория — уеду,— стараясь казаться как можно беззабот-ней, ответил Сашка.
— Куда, если не секрет? — Сергей Ермолаевич сел на табурет.
Видно было, что ему трудно стоять.

«Здорово сдал старик»,— подумал Сашка, искоса глянув на его заострившееся лицо, изрезанное глубокими морщинами, и, чтоб отогнать подступившие слезы, грубо отрезал:
— А вот это как раз секрет.
— Что ж, секрет так секрет,— пошевелил мохнатыми бровями Сергей Ермолае-вич.— Только у нас к тебе, Саша, есть большая просьба: помоги до отъезда одно дело сделать.
— У кого это — у вас? — насторожился Сашка.
— У меня, у Юрки, у Кузьмы Кузьмича... Сашка побледнел.
— Чего вы от меня хотите, Сергей Ермолаевич? Я виноват перед вами... Очень виноват... Ну надавайте мне по морде, если охота. А зачем я вам еще понадобился? Я уеду, больше вы никогда меня не увидите...

Сергей Ермолаевич посмотрел на взлохмаченного паренька с хрупким белым шрамом над вздрагивающей верхней губой, и ему вновь до боли сердечной стало жалко его.
— От нас-то ты уедешь,— негромко сказал он,— а вот от самого себя куда де-нешься? Не так это просто — от самого себя убежать, от прошлого своего. И тебе, прежде чем уехать, надо со своим прошлым рассчитаться.— Сергей Ермолаевич постучал палкой о пол.— Правда, ты трус, Сашка, прости меня за резкое слово, это трусость тебя во все твои беды толкнула, так что, видно, и говорить тут не о чем. Пошли, Юра.— Сергей Ермолаевич встал и принялся дрожащими пальцами застегивать пальто.
— Я останусь,— негромко ответил Юра,— я никуда не пойду.
Сашка с благодарностью посмотрел на товарища, потом взял из рук Сергея Ермолаевича палку и вновь усадил его на табурет.
— Не такой я трус, как вы думаете. Что я должен сделать?
— Вот это другой разговор,— обрадовался Сергей Ермолаевич.— Прежде всего помоги нам клуб подготовить к открытию. Надо все так устроить, чтоб ни одного мальчишку оттуда на рынок не потянуло. А в воскресенье дядю Васю обложим, как медведя в берлоге. Кузьма Кузьмич вот что предлагает...
Сергей. Ермолаевич проверил, плотно ли прикрыта дверь, поманил к себе мальчишек и принялся что-то им нашептывать. И веселые лукавинки запрыгали в его глазах, и грозно зашевелились косматые, кустистые брови.